Сквозь Время и Войну

Итак, я решился. Решился после долгих сомнений и колебаний, пойдя навстречу пожеланиям моих сыновей. Они, в разговорах со мной, неоднократно высказывались в том смысле, что пережитое мною, должно быть доведено до моих детей и внуков не в виде отрывочных сведений, которые им известны, а в виде более или менее выдержанных в хронологическом порядке, систематизированных записей.

Почему колебался? Не был уверен в том, что такие воспоминания о прошлом, не повредят моим близким в случае, если попадут за семейную орбиту. Даже сейчас, в 1988 году, я полностью в этом не уверен.

Но гласность сделала своё дело. За последние 2–3 года в периодике появилась такая масса информации о тяжелейших и позорнейших страницах нашего прошлого, связанных с именем «вождя всех времён и народов», что по сравнению с ней, моя история может показаться чуть ли не заурядной.

Повторяю, взялся за перо в надежде, что кроме близких и родных мне людей, эти записки не представят интереса ни для кого. Буду стараться быть точным, по возможности объективным. Это не так просто, учитывая, что описываемые события происходили 40–50 лет назад. Моё восприятие, осмысление этих событий тогда и сейчас, естественно, неадекватно.

#1 — Наум в раннем детстве. Тбилиси, начало 1920-х

Родился я в Тбилиси в 1918 году, в семье еврейских интеллигентов, живших в Грузии в период 1-й Мировой Войны. Отец служил в армии в районе Эрзерума.

В последующие годы, сколько я его помню, он всю жизнь работал бухгалтером в различных учреждениях.

Мать трудилась машинисткой. Очевидно, то обстоятельство, что в 20-е годы отец работал в системе Наркомвнешторга, привело к тому, что в 1925 или в 1926 году, отца командировали за границу, в Иран, для работы по специальности в советско-иранском акционерном обществе «Шарк». Впоследствии он вытребовал туда, в Иран, и свою семью, т.е. меня с матерью.

#2 — Маленький Наум. Тбилиси, около 1921 г.

Там я уже был взрослым парнем 12–13 лет, но воспоминания довольно расплывчатые. Жили мы в различных городах — Тегеране, Мешхеде, Тавризе. До нашего с мамой туда приезда, отец ещё работал и в Исфахане.

#3 — Родители Наума. Семейное фото

#4 — Семья Спектор. Иран, около 1929 года

Что зафиксировала память? Нищета народа, примитивный быт, фанатизм. Все женщины укрыты чадрой. Нередко появление европейской женщины на рынке, особенно летом, с обнажёнными руками, приводило к неприятным эксцессам. На всю жизнь запомнился эпизод, связанный с религиозным праздником «Шахсей-Вахсей». Нас, советских детей, предупреждали, чтобы мы не попадались навстречу религиозным шествиям.

И надо же было этому случиться. Я вылетел на своём велосипеде из-за угла прямо навстречу религиозной колонне, за какой-нибудь квартал от неё. Пришлось срочно разворачиваться и давать «драпа», а то могли забросать камнями.

Мы — т.е. я и мои ровесники — обучались в советской школе при колонии советских сотрудников, были пионерами. Там же я познакомился с Борисом Литваком, моим ровесником, с которым и подружились.

Спустя много-много лет мы снова с ним нежданно встретились при совершенно неожиданных обстоятельствах. Пробыли мы в Иране до лета 1931 года. Помню нашу поездку на автомобиле из иранского Мешхеда в наш Ашхабад, поездку, по дороге через пустыню, по изнуряющей жаре. Далее – поездом на Баку и домой, в Тбилиси.

Останавливаюсь на этих, казалось бы, мало важных в моей биографии зарубежных моментах (ведь в 1931 году мне было 13 лет), т.к. впоследствии, на Лубянке, мой следователь Бурдин пытался доказать, что корни моего «предательства» исходят из Ирана, мол, ещё там началось моё растление.

#5 — Семья на балконе. Около 1927–1928 г.

Вернувшись в Тбилиси, родители приступили к работе по специальности, а я поступил в школу. Учился средне, с ленцой, математику и физику терпеть не мог, гуманитарные предметы — литература, история, биология и др. — давались легко. Когда пришла пора – стал комсомольцем.

С удовольствием принимал участие во всех общественных мероприятиях — собраниях, демонстрациях, походах. Будучи подростком, никогда не возникало сомнений в том, что наш образ жизни, наш строй — самый справедливый, самый правильный, что И.В. Сталин — это действительно Ленин сегодня.

И поэтому в декабре 1934 года, весть о подлом убийстве Кирова, потрясла меня так же, как и всех. Враги убили народного трибуна, враги подняли голову! Об этом говорили все и везде, об этом писали газеты, об этом нам ежедневно говорили в школе. Так формировалось моё мировоззрение. И в этом, я считаю, не было ничего противоестественного. Потому, когда поднялась волна репрессий в 37–38 годах, я считал её закономерной, оправданной защитой государства от всякой нечисти.

Правда, позже, уже в Киеве, куда я поехал сдавать экзамены в медицинский институт, эта моя уверенность была поколеблена. Став студентом мединститута, я очень быстро сошёлся и подружился с однокурсником Захаром Глайхенгаузом.

#7 — Молодёжная компания. 1930-е годы

Он тоже был комсомольцем, отличным товарищем. И вот как-то, то ли в конце 37-го, то ли в начале 38-го, он сообщил мне расстроенный, что в прошлую ночь арестовали его мать — старого члена партии, участницу Гражданской Войны, сотрудницу Наркомата финансов. А отец его погиб в Гражданскую. Зоря был убеждён в невиновности матери, эта уверенность передалась и мне.

Я, как мог, успокаивал его, убеждал, что разберутся и выпустят. Зоря, конечно, сразу же сообщил об этом в комсомольский комитет. Из комсомола его быстренько исключили, хорошо хоть, не из института. Мы с ним продолжали дружить, хоть вокруг него и образовался какой-то вакуум, многие старались держаться от него подальше, а родственники даже на какое-то время отказали ему в крыше над головой. Пришлось его приютить в маленькой комнатке на Сталинке, где мы с мамой тогда жили. Я забыл сказать, что ещё в 1936 году мои родители развелись, и мать переехала на жительство в Киев. Чтобы закончить с этим эпизодом, надо сказать, что вскоре Зоря получил извещение о смерти матери в ссылке, где-то в Сибири. А наша дружба продолжалась всю жизнь несмотря на то, что жили мы вдали друг от друга и встречались не так часто, как хотелось бы.

#8 — Справка КГБ УССР от 23 ноября 1960 года о Полине Фроимовне Глайхенгауз

К 38-39 годам относится и моё увлечение однокурсницей З. Шоминой. То обстоятельство, что она была старше меня на 2 года, да и кое-какие другие обстоятельства, меня не смущали. Я был молод, влюблён. Это было моё первое, настоящее чувство, и я, несмышлёныш, считал, что и она меня по-настоящему любит. Только много лет спустя, я понял, что ошибался. А тогда всё было отлично. Мама тоже одобряла мой выбор. Правда, к тому времени, она уже была неизлечимо больна и была, вероятно, обеспокоена моей дальнейшей судьбой. Только после того, как я похоронил маму в 1940 году, я понял, кого я потерял, горе моё было неизмеримым, но ничего вернуть нельзя…

В 1939-40 г.г. моя убеждённость, что всё у нас правильно и не подлежит сомнению, была опять подвергнута испытаниям.

Дело в том, что уже с момента прихода к власти Гитлера, в 1933 году, отношение к нему и его режиму было повсеместно однозначным – изверг, диктатор, фашист. Отношение к нему, именно таковое, ещё больше укрепилось после поджога Рейхстага, процесса над Дмитровым и его товарищами, запрет компартии Германии, арест Тельмана. Ведь тон нашей печати в то время был таков, что столкновение между силами разума, света и демократии (это мы) с силами тьмы, произвола, фашизма было неизбежным.

И вдруг, совершенно неожиданно, пакт о ненападении со злейшим врагом коммунистов, а до этого – взаимные поездки Молотова и Риббентропа в Москву и Берлин, рукопожатия, улыбки, торжественные, миролюбивые речи и приёмы. Такой поворот на 180 градусов не укладывался в голове, он был нелогичен, противоестественен. Резко изменился тон прессы – ничего, что могло бы обидеть новых друзей-немцев. И тут же, в сентябре 1939 года, Гитлер нападает на Польшу, Англия и Франция объявляют войну Германии.

А мы? Мы двигаем свои войска в Польшу, на помощь нашим братьям-украинцам и белорусам. Всё это так быстро следовало одно за другим, что создавалось впечатление предварительной согласованности. Печать освещала события войны 1939 года с заметной симпатией к немцам, хотя и старалась сохранять видимость нейтральности. Появились слухи об арестах людей, распространявших антифашистские анекдоты. Всё это плохо укладывалось в моей голове – убеждённого противника гитлеризма.

А тут ещё новая беда – осенью, то ли в октябре, то ли в ноябре 1939 года, на нас напала… Финляндия. Прямо, как из басни Крылова «Слон и Моська». И, как на полном серьёзе, сообщали наши газеты, её лидеры требовали не больше и не меньше, как создание великой Финляндии от Балтики до Урала. Тут было от чего усомниться, вот тогда и появились первые трещины в моей непреклонной вере.

А ход войны? В ней участвовали и наши добровольцы-студенты из киевских институтов, они рассказывали, какие потери мы несли среди лесов и скал, при попытке форсировать линию Маннергейма. Рассказывали, как плохо мы были вооружены. А финские «кукушки»-снайперы на деревьях, а заминированные безделушки, до которых были охочи наши бойцы. Не успели в марте 1940 года заключить почётный мир с малюсенькой Финляндией, как летом того же года новые события – введение войск в прибалтийские республики, свободное волеизъявление народа и добровольное присоединение к Советскому Союзу.

Через несколько лет, кто бы мог тогда подумать, я на Воркуте лично встречался со многими эстонцами, латышами и литовцами, составлявшими большой процент от общего числа заключённых, и узнал от них подробности «свободного волеизъявления». И вот во время такого идеологического разброда, вызванного с одной стороны убеждённостью народа, что Гитлер, фашизм – это война, а с другой стороны – официальная пропаганда, утверждающая, что у нас с Германией отличные отношения и контакты, культурные, торговые, научные. И где-то подспудно, сидящее сомнение – как же Германия может напасть на нас, ведь она втянута в войну на Западе, она же не сможет воевать на 2 фронта.

К моменту начала Отечественной я жил в семье жены. Она состояла из родителей жены, простых и добрейших людей, а также её брата Миши. Видимо давнее, хроническое заболевание сделало его сумрачным и замкнутым не по возрасту, человеком. Он жил в отдельной комнатке, увлекался рисованием, живописью. Нам с Зиной (она уже была на 7-ом месяце беременности) выделили отдельную комнату. Сами же родители поместились в третьей. Жили дружно, без частых в этих обстоятельствах, трений.

Материально – не шиковали, не на что было. Мы оба получали стипендию, я подрабатывал на «скорой помощи». Регулярно помогал отец, ежемесячно ссужавший нас, небольшой, но такой важной дотацией. Помогал материально и тесть, работавший на железнодорожной станции багажным кассиром, но так, чтобы оставалось и на стопку, до которой он был весьма неравнодушен.

Дни и месяцы летели быстро – ежедневная беготня в институте с одной кафедры на другую, на практические занятия, семинары, коллоквиумы, библиотека, анатомка и т.д. Учёба в институте поначалу подвигалась со скрипом, а затем, с 3-го курса, когда начались клинические дисциплины, непосредственное общение с больными – дело пошло веселее и в матрикуле всё реже попадались унылые тройки. Жили волнениями и заботами, характерными для большинства моих сверстников, были довольны и счастливы. И вдруг, в это благополучие ворвалась война…

22 июня, 1941 года

#11 — Наум — военный врач. 1941 год

Уже с утра, 22.06.41 года (был воскресный день), тёща из очереди в магазине принесла слух о том, что на рассвете бомбили аэродром под Киевом, что якобы, машины скорой помощи возят в городские больницы раненых. Я выскочил на улицу, но ничего необычного не было, всё было по-прежнему.

Сводки первых дней удручали. Хотя в них и сообщали об ожесточённых боях на границе, каждый день в них появлялись всё новые и новые названия населённых пунктов. Было ясно, Красная Армия отступает.

В мединституте никто ничего толком не знал. В семьях, так же, как и среди всего населения Киева, да и не только Киева, начал обсуждаться вопрос о вариантах эвакуации. Вариант эвакуации в Тбилиси я забраковал, т.к. почти не сомневался, что в войну вступит на стороне Гитлера, Турция, бывшая его союзником, и тогда мой родной город может оказаться в зоне военных действий. А мне хотелось, чтобы Зина с ребёнком была в глубине страны, подальше от войны.

Возможно, вопрос об эвакуации в семье и не поднимался бы, будь муж у Зины не евреем. А так – все, кроме главы семейства Ивана Михайловича, решили уезжать. К этому времени в институте прояснилось, был получен приказ о его эвакуации в Харьков, и всем студентам было приказано к определённому сроку явиться в Харьковский мединститут.

Тут уж надо было действовать быстро. Благодаря связям тестя на железной дороге, сравнительно быстро удалось получить разрешение на определённый день и определённый эшелон. Больше того, с его помощью мне удалось отправить из Киева в Тбилиси сестру моей тёти – Катю Шлемензон с сыном.

К тому времени эвакуация Киева уже шла полным ходом, толпы людей осаждали вокзал и все пути, где предполагалось формирование эшелонов. Вот в этой обстановке, в первых числах июля, мы погрузились в эшелон и тронулись. Все, кроме Ивана Михайловича. План был такой – я сопровождаю семью до какого-либо города на Волге (предположительно эшелон шёл туда), обращаюсь в здравотдел для трудоустройства Зины, получения хоть какой-нибудь крыши над головой, и немедленно возвращаюсь в Харьков к назначенному сроку.

Сравнительно благополучно (без бомбёжек), через несколько дней добрались до Куйбышева (ныне Самара), в облздравотделе получил для Зины направление в посёлок Ширяево, и отбыл обратно, т.е. в Харьков. Конечно, очень беспокоился за судьбу жены, но успокаивал себя тем, что она не одинока, с матерью и братом.

В Харьков я успел к сроку, там уже полным ходом шла регистрация студентов призывных возрастов. Всем нам, окончившим 4 курса Киевского мединститута, выдали справки о досрочном выпуске, со званием зауряд-врача, и будь здоров – на фронт. Всех нас разбили на 3 группы и выгружали соответственно в Орле, Курске. Я с 3-й группой был направлен на Северо-Западный Фронт, через Ленинград в Новгород.

#13 — Наум в военной форме

Формирование происходило на территории знаменитого Новгородского Кремля. Предлагали идти в батальон аэродромного обслуживания, но я отказался. Тогда направили в связь. Так я оказался в отдельном батальоне связи 262 СД.

Выдали обмундирование – сапоги, портянки, шинель и всё, что полагалось (за исключением оружия) и направили в часть.

В ОБС (отдельный батальон связи) я был единственным врачом, в моём распоряжении было 2 фельдшера, несколько сан. инструкторов, повозка и пара лошадей, необходимый запас медикаментов и средств для оказания первой врачебной помощи раненым. Для того, чтобы освоиться, осмотреться времени не было – 262 СД находилась на передовой, шли отступательные бои.

Причём, отступлений было значительно больше, чем боёв. В течение дня (за редким исключением) – движение по лесным, заболоченным дорогам на Восток. Движение под почти непрерывной бомбёжкой и артиллерийским или миномётным обстрелом. В дни, когда движение останавливалось – это значило, что нашим удавалось зацепиться за какой-нибудь рубеж и организовать оборону до тех пор, пока она не была подавлена либо авиацией, либо обходным маневром немцев, либо превосходящими силами артиллерии.

Удручающее впечатление на меня производило это бесконечное отступление, большое количество раненых, которым надо было оказывать помощь и, главное, как можно быстрее эвакуировать в тыл, в медсанбат. Особенно переживалось всеми полное превосходство в воздухе немецкой авиации. До того они себя свободно чувствовали в воздухе, что развлекались, гоняясь и обстреливая из пулемётов, одиночные машины и даже повозки, не говоря уже о попадавших в поле зрения, колоннах.

Помню, как я каждой клеточкой своего тела стремился вжаться, вдавиться в любую канаву, ямку, в любую грязь при бомбёжках в июле-августе 1941 г. Не могло быть и речи о том, чтобы поднять голову навстречу душераздирающему вою, падающей бомбы. Другое дело после ранения и госпиталя, когда я вторично попал на фронт. Недаром говорят, что «за одного битого 2-х небитых дают». Уже при бомбёжках я мог плюхаться в кювет не носом к земле, а лицом кверху, мог следить за курсом самолёта, мог, наконец, наблюдать за отделяющимися от самолётов, бомбами и примерно определять, где они упадут, и принимать соответствующие решения. Но всё это пришло потом, после ранения.

А вначале, в первые недели войны, был один страх, парализующий волю, страх. Ну, а что было, кроме движения на Восток и бесконечных обстрелов, обработки раненых и их эвакуации?

Был фронтовой быт – еда на ходу, иногда, если повезёт, удавалось хлебнуть горячего – щи или кашу из полевой кухни, расположившейся неподалёку. Сутками не раздевались, хорошо, если где-нибудь у костра или в хате, удавалось посушить и перемотать портянки. Часто приходилось ночевать под повозкой или в кустах, под деревом, замотавшись с головой в плащ-палатку. Было лето, но ночи были довольно свежие, местность болотистая, сырая. Природа в этих местах очень красивая – леса, тихие, чистые реки, поля.

После, в мирное время, часто возникало желание посетить эти места, вспомнить свою фронтовую молодость, да не пришлось…

#14 — Документ Харьковского мединститута

Так продолжалось до 30.08.41, когда поздно вечером, при очередном миномётном обстреле, меня ранило осколком в левую голень. С помощью бойца я добрался до подводы, примерно 1-1,5 км, а затем этой же ночью меня доставили в медсанбат. Там обработали рану, на следующий день погрузили в машину и вместе с партией раненых меня доставили в эвакогоспиталь в Вышнем Волочке.

После хирургической, уже основательной обработки раны левой голени, начали нас, раненых, готовить к эвакуации в тыл. Спустя 4-5 дней, меня с очередной партией погрузили в санитарный поезд и началось движение на Восток. Тут во весь рост передо мной встала задача использовать пребывание в тыловом госпитале для того, чтобы наладить связь с семьёй, находившейся в эвакуации.

Пришлось неоднократно просить медицинское начальство, чтобы в любой точке пересечения нашим поездом Волги, меня там сгрузили. Ведь в районе Куйбышева находилась жена с новорожденным ребёнком, никаких вестей от них я не имел. И по мере того, как я отдалялся от фронтовых тревог и забот, двигался на Восток в санпоезде, всё более возрастала тревога о судьбе близких мне и любимых людей. И вот моё желание сбылось – при переезде через г. Казань, меня с группой других раненых выгрузили.

Так я оказался в госпитале, размещавшемся на одной из центральных улиц Казани. Уже спустя несколько дней, как только я немного освоился в новой обстановке, направил запрос в Куйбышевский облздрав, с просьбой сообщить точный адрес семьи, и информировать их о моих координатах. Время в госпитале тянулось нудно, рана заживала медленно, костыли надоедали.

Рождение сына

И вот наступил радостный день – я получил первое письмо от Зины, с сообщением о том, что у нас 19.08.41 года родился сын, что все здоровы, что живётся трудно…

Уж очень хотелось их повидать. Я их приглашал приехать в Казань, хоть на несколько дней, пока Волга не замёрзла. И вот настал день, когда я увидел Зину, сына (ему было месяца 2–2,5) и тёщу.

Свидание, длившееся несколько дней, протекало довольно странно. Дело в том, что тёща, обычно добрейший человек, всегда ко мне хорошо относившаяся, была неузнаваема – хмурая, сдержанная и, самое главное, ни на минуту не спускавшая с нас своих бдительных глаз. Это настроение, конечно, подействовало и на нас. Мы за эти 3-4 дня даже и наговориться с Зиной толком не могли. Так и расстались с неприятным осадком, у меня, во всяком случае. А сын Толя был хорош – упитанный, крепкий бутуз.

Размышляя над написанным, спустя какое-то время, мне пришла в голову такая мысль: а может быть тёща была ко мне не расположена, потому что считала меня виновником всех бед и мытарств, обрушившихся на их голову? Может, не пришлось бы им испытать все тяготы эвакуации, будь у них зять не евреем? Такой вариант исключить нельзя, хотя, повторяю, в этой семье я никогда не чувствовал себя чужаком. Хотя я и сейчас считаю, что решение об эвакуации было единственно правильным.

За время пребывания в госпитале, наладилась связь и с Тбилиси. Из писем оттуда узналось, что все живы-здоровы, шлют приветы, пожелания быстрейшего выздоровления. Но все мы, большинство офицеров и солдат, были поглощены событиями на фронте. С какой болью и тоской слушали по радио и читали в газетах о нашем отступлении, почти каждый день упоминались новые населённые пункты, за которые велись бои. И вот уже немцы на подступах к Москве и Ленинграду. Не верилось, не укладывалось в голове, что наша Красная Армия сдаст и эти, святые для нас, города.

Особенное впечатление на всех произвело то, что Сталин в Москве, что в столице, как и обычно, проведён праздничный парад, и вождь был на трибуне. Это действительно было здорово и мы, бедные, увечные и раненые, немного приободрились.

Пришло время, и я бросил свои костыли, а потом и палку. И вот настал день выписки. Мне выдали новую форму, документы. И я отправился в Горький (Высоково). В этом рабочем посёлке, недалеко от Сормова, формировались танковые части. Меня зачислили врачом в мотострелковый батальон 38-й танковой бригады.

#15 — Документ о военной службе Наума Спектора

Зима 41-42 годов была необычайно суровой, морозы в районе Горького достигали в отдельные дни до 30 градусов и более. Тем не менее «муштра» проводилась, хоть и по ускоренной программе. Учебные марш-броски на лыжах, в нескольких из которых и мне пришлось принять участие, доставили мне большую радость, хотя было на первых порах не просто, ведь я так, как и многие другие, встали на лыжи впервые в жизни.

Постепенно бригада укомплектовывалась танками, автомашинами, артиллерией, ну и конечно, людьми. Шла интенсивная воинская учёба, приближалось время отбытия на фронт. Настроение к этому времени (декабрь-январь 1941 г.) несколько улучшалось: немцы, несмотря на все свои усилия продолжать наступление, выдохлись. Их остановила наша Армия и у Ленинграда, и на подступах к Москве.

А 6-го или 7-го декабря 1941 года наши при контрнаступлении, смогли их отогнать от ближних подступов к Москве. И вот настал долгожданный день отправки, началась погрузка в эшелон. Тут же стало известно, что мы отправляемся на Юго-Западный Фронт.

На всю жизнь запомнилась мне встреча в эти весенние дни 1942 года на одной из станций с эшелоном, преимущественно с детьми из Ленинграда. Они – блокадные дети – направлялись куда-то на Восток. Это было потрясающе! Дети со старческими лицами, иссохшие, сморщенные, с каким-то неестественным цветом кожи – землисто-желтоватым. На всех лицах выражение страдания, испуганного ожидания. Сердце многих из нас, солдат и офицеров, не выдержало. Начали делиться с детьми своими, не очень богатыми запасами, из НЗ в вещевых мешках. Не думал я тогда, что совсем скоро я полной чашей хлебну и страдания, и голод, и унижение пленом.

Изюм-Барвенковский котёл

Наконец наше движение по железной дороге кончилось. Началась разгрузка, а затем движение своим ходом к фронту. Звуки артиллерийской канонады становились всё слышнее, всё чаще беспокоила немецкая авиация.

Я был в это время довольно активным комсомольцем, был членом комсомольского бюро нашего мотострелкового батальона и чувствовал себя вполне на своём месте. Даже уже во второй половине мая, когда стало ясно, что Изюм-Барвенковское направление стало синонимом окружения, настроение было боевым, мы верили, что пробьёмся.

В эти дни произошли важные для меня события. Первое из них – я подал заявление о поступлении в ВКП(Б) и получил рекомендацию комсомольского бюро батальона, чем был очень горд.

А «котёл» меж тем сжимался всё больше и больше. Начало нарушаться управление войсками не только в масштабе армии, но и внутри танковой бригады. Мы не знали, куда идти: где свои, а где немцы. Не знали, кто у нас на флангах. Стрельба была со всех сторон, началась полная неразбериха. И всё это под непрерывными бомбёжками, артиллерийским и миномётным обстрелами.

И вот в этой «каше», сумятице, неразберихе – неожиданная встреча с Борисом Литваком, моим иранским приятелем. Но в Иране мы были мальчишками, а тут встретились, спустя много лет, мужчинами, офицерами, врачами. Мы как-то быстро узнали и вспомнили друг друга. На ходу отметили нашу, такую неожиданную встречу, стопкой водки и сухарём из НЗ. Боря мне предложил вместе пробиваться из окружения, но я посчитал, что негоже отбиваться от своей части и вежливо отказался. Обменялись домашними адресами наших родителей (на всякий случай) и разошлись. Следующая наша встреча состоялась через 40 с лишним лет.

Второе ранение

Положение же наше ухудшалось всё больше и больше. Организованное сопротивление постепенно сменилось беспорядочным отступлением в сторону Северского Донца, с единственной целью выбраться из окружения. Да и о каком сопротивлении могла быть речь, если не было ни руководства, ни связи. Всё перемешалось.

Это был настоящий ад – полное господство вражеской авиации, беспрерывные бомбёжки, артиллерийский обстрел, миномётный. До заветной реки оставалось не так уж много, и вот при очередном обстреле меня ранило миномётными осколками в бедро, руку и лицо. Ещё какое-то время после ранения, я пытался сгоряча продолжать движение, но боль в ноге усиливалась, и я стал думать, что же дальше. Положение было ужасным – ранен, окружение, плен?! Ведь меня же моментально уничтожат.

Смеркалось, я подошёл к окраине какого-то села. Как потом оказалось, это была Секретаровка. В одном из огородов я обнаружил замаскированный окоп, спустился в него и обнаружил там ещё одного спрятавшегося младшего лейтенанта. Эта первая кошмарная ночь в окружении прошла в каком-то полузабытье. Всё время прислушивались к звукам, стрельба постепенно удалялась, становилась тише. А на душе всё муторнее. Идти я не мог, нога болела всё больше, бедро пульсировало.

Наутро, услышав поблизости детские голоса, выглянули, попросили принести попить воды или молока, спросили, есть ли в селе немцы. Узнали, что есть. Скоро нам принесли крынку молока, которую мы с удовольствием выпили. А вскоре услышали приближающуюся немецкую речь. Тут уж медлить было нельзя. Я быстро сунул удостоверение и комсомольский билет в солому, сорвал шпалу с петлиц, оставив нашу медицинскую змею. Это было 27.05.42 года.

Через несколько минут маскировка с окопа была сорвана, перед нами стояла группа вооружённых немцев. Всё кончено. Это плен.

#6 — Наум в плену

С помощью младшего лейтенанта я выбрался из окопа, меня обыскали, ничего не нашли. Увидев мед. эмблему, спросили «Arzt?» (врач?). И тут же, увидев мой восточный, не славянский внешний вид, следующий вопрос – «Jude?» (еврей?)

После того, как я очнулся от первого шока, начал лихорадочно думать, как назвать себя при регистрации, которая рано или поздно будет. Наконец, я остановился на первой, пришедшей в голову, фамилии моего школьного друга Гамрекели Андрея.

Вскоре нас двоих отвели в центр села, куда уже были пригнаны другие наши, обнаруженные в селе и окрестных полях. Там нас всех переписали, я назвался Николаем Ильичём Гамрекели. А до этого какой-то румынский солдат снял у меня с руки часы, они ему понравились.

Вот так началась 27.05.42 г. моя жизнь в плену, которая продолжалась около 1 года и 4-х месяцев. Своё состояние в первые дни плена описывать не буду, оно было ужасным, я был подавлен, в ужасе.

#16 — Справка, подтверждающая статус военнопленного Наума Спектора

Он ещё более усилился, когда нас привезли в первый концлагерь на ст. Лозовая. Там, на большой территории с бараками, находились несколько тысяч пленных. Там я насмотрелся, как хватали подозрительных на еврейское происхождение наших военнослужащих и больше их никто не видел. Одна сцена меня особенно потрясла – несколько полицаев в немецкой форме столкнули в большую яму с нечистотами двух подозрительных лиц с еврейскими чертами лица, в нижнем белье и заставили их, находившихся по пояс в зловонной жиже, боксировать друг с другом. Это было страшно, отвратительно.

Тут же, среди групп военнопленных, я услышал грузинскую речь, подошёл, принял участие в разговоре, бросив несколько коротких реплик. И вообще я быстро понял, что необходимо срочно вспоминать, восстанавливать свой словарный запас грузинского языка. Я понял, что это вопрос жизни или смерти.

Погрузили в эшелон – обыкновенные грузовые вагоны, и повезли. Куда? Мысли об этом самые страшные, гнетущие. Неужели в Германию, на фашистскую каторгу? К счастью, мы ошиблись. Через пару дней наш состав остановился надолго, началась выгрузка. Как оказалось, нас привезли в Запорожский лагерь.

Запорожский лагерь для военнопленных размещался на обширной территории посёлка авиазавода, с лёгкими бараками. Совершенно пустые бараки, ни одного стола или стула, о койках и говорить нечего. Только вдоль стен валялись охапки грязной соломы. Весь лагерь был разбит проволочными перегородками на блоки.

Я, как раненый, попал в так называемый «блок-ревир» – туда направляли раненых и больных, не могущих держаться на ногах. По-русски говоря, это была санчасть с врачами, санитарами и фельдшерами.

Среди врачей было человек 6-7 грузин, старшим среди них был уже пожилой, за 50 лет, Низорадзе Давид. Помню ещё врачей Андриадзе, Чкуасели и фельдшера Базадзе Ваню. Все они, узнав, что я Гамрекели и из Тбилиси, немедленно приняли меня в свой круг. Их только недоумевал мой грузинский язык. На соответствующие вопросы я отвечал, что в семье, в основном, говорили по-русски, во-вторых, несколько лет, мол, учился в Киеве и подзабыл язык. Это объяснение моих земляков устроило. За что я навеки сохранил в своём сердце чувство благодарности и близкого родства к грузинскому народу.

Псориаз спас жизнь

Надвигался вопрос, казалось бы, маловажный, но для меня вопрос жизни или смерти: санобработка, баня. Мне удалось избежать купания в душевой со всеми вместе, под предлогом ранения и, главное, наличие заболевания псориазом. Для немецкого и полицейского начальства, которое очень боялось всяких инфекций, эта причина оказалась вполне правдоподобной. И так, моя беда (псориаз), из-за которого я страдал с 16-ти лет, меня спасла от верной смерти. Мне разрешили купаться отдельно, дабы никого не заразить псориазом.

Условия жизни в лагере

Меня окружали несчастные, униженные люди, лишённые элементарных условий существования, полураздетые, часто оборванные, голодные, не знающие, что их ждёт. Валялись в холодных бараках, на соломе, поедаемые вшами.

Питание было не выдерживающим никакой критики – грамм 400-500 так называемого хлеба, он скорее напоминал глину, такой он был сырой и тяжёлый, и 2 раза в день баланда – смесь воды, гнилого нечищеного картофеля, капусты, бурака. Всё это плавало в чуть тёплой воде, тёмно-серо-коричневого цвета, от грязи.

Рядом с нашим блоком, за колючей проволокой, разумеется, находилось общежитие немецкой охраны. Тут же, под навесом, они устроили себе столовую на свежем воздухе. Сплошь и рядом, почти каждый день, эти немцы, давшие миру великих философов, музыкантов и писателей, развлекались тем, что бросали объедки через проволоку военнопленным, а затем, весело смеясь, фотографировали потасовку голодных, измождённых людей, за этими огрызками.

Встреча с Глушко

Как-то, проходя по двору нашего ревира, я услышал с ужасом, как меня кто-то окликает, причём моим настоящим именем «Наум Ильич, Наум Ильич». Я весь похолодел, но продолжал идти, не оборачиваясь. Сверлила мысль – кто-то меня узнал из части, что бы это мог быть?

Приближаясь к проволочной изгороди, издали увидел какого-то человека в потрёпанной военной форме, махавшего мне рукой. Подхожу ближе и узнаю – того самого лейтенанта Глушко из моего батальона, начальника хим. службы, который на меня дулся, почти не разговаривал. Встреча была мало обещающей. Я подошёл вплотную и тихо его обругал, что, мол, не понимаешь, что я здесь не могу находиться под своим именем и фамилией, ведь уничтожат, а ты кричишь.

Он извинился и сказал, что, увидев меня, обрадовался и упустил этот момент из виду. Прошло несколько дней и ночей. Никто за мной не приходил. Мы встретились снова и тут начали обсуждать вопросы будущего. Он, Глушко, серьёзно подумывал перейти на службу в полицию. Это, мол, единственная возможность выжить и, затем уже, бежав из полиции, перейти линию фронта. Впоследствии, оставшись в живых, я убедился, что Глушко действительно планировал идти в полицию с целью выбраться из этого фашистского ада.

Через 2 года, на Лубянке, следователь Бурдин будет выходить из себя, истязать меня в попытке доказать, что Глушко, зная о том, что я еврей, комсомолец, предал меня немцам, а те уже, в свою очередь, завербовали меня и т.д. и т.п.

Сыпной тиф

Зимой 42 года я заболел сыпняком. Так как немцы очень боялись этой инфекции, для таких больных у них был изолированный лазарет в городе. Меня быстренько отправили туда. Больше всего боялся, чтобы в бреду чего-нибудь не наговорил. Но вскоре я потерял сознание и, как после узнал, пребывал в таком состоянии дней пять-шесть.

Остался жив (в который раз!) благодаря молодости, крепкому организму и… инъекциям кофеина, которую мне делал знакомый военнопленный фельдшер каждый вечер, пока я был без сознания. Других медикаментов не было.

А время шло, наступала весна 43-го. Меня переводят в какой-то лагерь, неподалёку расположенный – в посёлок Марганец. Тут фашисты организовали в помещении современной средней школы лагерь для военнопленных, которые добывали в шахте марганцовую руду.

Постепенно нащупал, познакомился с прекрасными нашими людьми, офицерами Красной Армии, братьями по несчастью. Помню Тихомирова, Александрова, Ваню Базадзе и Марка, который стал сначала старшим в нашей группе, а затем и командовал партизанским отрядом. Всего нас было 6-7 человек.

К этому же периоду, лето 43-го года, относится ещё одно событие, удесятерившее наши силы. Наконец-то, за всё время пребывания в плену, мы увидели, вернее услышали в небе наши самолёты. Они периодически стали появляться по ночам и бомбить железнодорожный узел. Ликовали мы по случаю этих налётов безмерно.

Пришло решение бежать ночью во время бомбёжки. У руководителей нашей группы уже было всё подготовлено, роли распределены: кто идёт первым, с сапёрными ножницами для перерезки проволоки, кто второй, третий и т.д.

Август 43-го

И вот в одну из августовских тёмных ночей, раздались сирены воздушной тревоги. Выключился свет, во всех концах послышались команды на немецком языке, небо расцветилось прожекторами. Началась бомбёжка, судя по направлению, в районе ж.д. станции.

По команде Марка мы бросились в ближайший окоп, вырытый вблизи ограды. Глаза, привыкшие уже к темноте, установили, что ни на вышке, ни на тропинке, идущей вдоль внешней стороны «зоны», никого нет. Немцы и полицаи, как и обычно, попрятались в укрытие.

Делать проход в колючей проволоке было поручено лейтенанту Александрову, т.к. он служил в сапёрной части. Т.к. он после контузии жаловался на слух, ему к стопе была привязана тонкая бечёвка, чтобы в случае опасности – дёрнуть его за ногу, чтобы он замер.

И вот он пополз к ограде. Начал орудовать спец. ножницами, резать проволоку. Нам казалось, что он это делает очень неловко, производит большой шум. Хотя, конечно, во время такого светопреставления, охрана ничего, кроме бомбёжки и стрельбы слышать не могла. Тем временем, наш сапёр благополучно прорезал проход в 1-ом ряду, затем во втором, и молниеносно перебежал через тропинку, в близлежащий лесок.

Очередь дошла до меня, я был предпоследним. На одном дыхании пролез через первый проход, одолел метра 3 между 1-м и 2-м рядом проволоки, пролез через 2-й наружный ряд и переметнулся через дорожку. Всё. Тихо. Стрельбы с вышки нет. Можно перевести дух.

Минут через 10 меня окликнули. Это был человек с воли, который нас ждал. После броска (примерно 1-1,5 часа), то бегом, то быстрым шагом, вслед за провожатым, вошли в какое-то село, задами привёл он нас в чью-то усадьбу, и молча показал на лестницу, ведущую на сеновал. Сказал, что еду и питьё нам принесут, и до следующей ночи никуда не выходить.

Настала вторая ночь. За нами пришёл тот же провожатый и мы двинулись к плавням.

Привели нас после ночного марша в плавни, кто-то из размещавшихся там слабосильного отряда, начал нас регистрировать. Я, кстати, и там назвался Гамрекели Николай Ильич. Поступил так потому, что не было уверенности, чем это всё кончится. Оружия не дали, посоветовали добывать в бою.

Жизнь в партизанском отряде шла трудно: не хватало оружия, а значит, была ограничена боевая деятельность, направленная, в основном, против мелких немецких воинских групп. Плохо было с питанием – бесконечная малосольная или вообще не солёная, каша, редко мясо или сало, хлеб с перебоями.

Наш Марк стал зам. командира. Между тем, по мере увеличения численности отряда, он начинал действовать всё смелее. Пополнялся он за счёт беглецов-военнопленных, а также «полицаев» с оружием, решивших, что настало время выбора.

А фронт, между тем, придвигался всё ближе. И вот, в один из дней, примерно в октябре 43-го, появилось 2 наших разведчика в плащ-палатках, с автоматами. Были довольно неприветливы и хмуры. Нам – отряду, предложено при выходе Красной Армии к Днепру, переходить линию фронта для присоединения к регулярным частям. Это указание было выполнено примерно в начале ноября, причём весьма удачно, т.е. без потерь.

Среди своих

И вот началась новая жизнь – я на Родине, среди своих! Моему счастью и радости не было предела. Я остался в живых, я ничем не запятнал себя перед Родиной, я снова буду воевать в рядах нашей Армии, гнать немцев с нашей земли!

Но моим наивным мечтам не суждено было сбыться. А началось всё с КПП – контрольно-пропускного пункта. Начались беседы, а проще, допросы с каждым в отдельности – кто таков, где служил, а главное, при каких обстоятельствах попал в плен?

Вот только тут я впервые назвал свою настоящую фамилию. Рассказывал, как всё было, скрывать мне было нечего, совесть была чиста.

Полный надежд, отправился через Бердянск, Армавир, Ростов и, наконец, в Москву, в Главное Военно-Санитарное Управление. Семья дяди в Колобовском переулке приняла меня с великой радостью – ведь я считался без вести пропавшим. Тут же была отправлена телеграмма в Тбилиси, папе, о том, что объявился пропавший сын.

Потянулись будни с обязательными полит. информациями, полит. занятиями и томительным ожиданием назначения. Несколько раз я пытался напомнить о себе, бесполезно, обещали вот-вот послать на фронт, в часть. Так прошло более 4-х месяцев моего пребывания в Москве.

И вот, 15.04.44 года, ночью, меня будят. Светят мне в глаза электрическим фонариком, справляются о моей фамилии и просят выйти в коридор. Одеваюсь, выхожу, на ходу оглядываюсь назад и вижу, что двое переворачивают матрас, подушку, смотрят под кровать. Сердце ёкнуло, хоть и понять ничего не могу. Выводят меня в коридор и около освещённого стола дежурного, дают мне ознакомиться с постановлением об аресте. Запомнился штамп на бумажке – «Контрразведка СМЕРШ».

Теперь сверкнула мысль – «вот почему мне так долго не давали назначения, собирали материалы на меня, решали вопрос о моём аресте».

Особого страха не было, было потрясение, стресс. Была полная уверенность, что это ошибка, что всё выяснят и я снова буду на свободе. Я всё ещё верил в справедливость. Мне казалось, что за свою выдержку, везение, удачу в плену, то, что мне удалось выжить, не запятнав при этом чести советского гражданина и патриота, то я достоин, если не награды, то во всяком случае, доброго слова. Каким же я был дураком! Притом, ярко-красного цвета.

Привезли в тюрьму. Уже потом я узнал, что это была знаменитая Лубянка. Начались формальности оформления приёма – раздевание догола, обыск по-настоящему – прощупывали каждый шов на одежде, заглядывали в рот, в анус. Отпороли все пуговицы, изъяли пояс. Снова в бокс, затем «игра на рояле» – снятие отпечатков пальцев, фотографирование, заполнение всяких бланков.

И вот, через несколько часов, меня, в сопровождении стража, повели по бесконечным переходам, лестницам и коридорам, в камеру. Что меня поразило в первую очередь – если навстречу вели заключённого, то мне тут же приказывалось повернуться лицом к стене, пока не пройдёт встречная пара.

Привели в камеру. Это была довольно просторная комната с 3-мя койками. Сосед оказался один – генерал Рухле, то ли латыш, то ли эстонец. Он был лётчиком. Как и все прибалты, был очень сдержан на разговоры, вежлив.

Допросы

Прошло несколько дней и меня вызвали на 1-й допрос. Так я познакомился с капитаном Бурдиным, знакомство с которым продолжалось долгие 7 месяцев.

Он объявил, что я обвиняюсь в измене Родине и антисоветской агитации (ст. 58–1б и ст. 58–10). Начались уговоры, что чистосердечное признание облегчит мою участь. Потом, примерно через 1 месяц, интенсивность допросов начала нарастать. Начались угрозы, ругань, ночные допросы («конвейер»).

Через 10-15 минут после отбоя, как только зек засыпает, раздаётся лязг железной двери камеры. Ведут на допрос. Часа 2 следователь читает газету, пишет письма, разговаривает по телефону. А ты сидишь и борешься со сном. Затем следователь уходит, на смену ему приходит другой офицер, задача которого – не дать мне закрыть глаза. И так до 2-3 часов ночи. А в 6 часов утра подъём. И так несколько дней подряд.

Лефортово

И вот я в Лефортовской тюрьме, Бурдин выполнил свою угрозу. В Лефортове режим был пожёстче и питание похуже. Да и камеру не сравнить с Лубянкой. Там паркет, а здесь цемент и замшелые, покрытые плесенью, стены.

Но самое главное – беспрерывный шум работающих авиамоторов. Рядом с тюрьмой располагался авиазавод, на испытательных стендах которого по много часов гудели мощные моторы. Это была существенная добавка к арсеналу пыток – пытка шумом.

Настал день, когда Бурдин перешёл от угроз к их исполнению. Во время очередного допроса были вызваны 3 надзирателя, двое из них удерживали на стуле, а 3-й начал бить меня резиновой дубинкой по бёдрам. Как это надо делать, показал им следователь, первые показательные удары наносил он. Когда стало совсем нетерпимо и я начал громко кричать, меня уложили на пол лицом вниз и начали бить дубинкой по ягодицам.

А когда повели на пытку вторично, и опять начали бить по уже битым местам, я долго не выдержал и запросил пощады. Опять поволокли в камеру, ноги совсем не двигались.

В ответ на соответствующий вопрос, я ответил – «пишите, что хотите, я всё подпишу».

Приговор

Через какое-то время меня перевозят в Бутырскую тюрьму. И, наконец, вызывают, ведут на 1-й этаж. За письменным столом сидит какой-то чин. Он зачитал мне текст решения Особого Совещания МВД, о том, что я осуждён на 10 лет лишения свободы с дальнейшим содержанием в исправительно-трудовом лагере.

В последующие годы пребывания в ГУЛАГе, я не раз задавал себе вопрос: мог ли я не сломаться под пытками? И приходил к выводу, скорее всего, не смог бы. Сам себя при этом успокаивал – я по делу был один, и подписывал всё только на свою голову.

#10 — Наум. Воркута, амбулатория, послевоенное время

Наконец, прибываем в Воркуту. Снег, метель, зима в полном разгаре. Заводят в барак, за столами сидят люди в белых халатах. Все сытые, с нормальным цветом лица. Только потом я узнал, что большинство из них были заключёнными.

Начальство формировало лагерь – Воркута была довольно обширным угольным бассейном, с разбросанными шахтами. При каждой шахте имелись посёлки для вольнонаёмных и огороженная несколькими рядами колючей проволоки зона для заключённых. Со всеми атрибутами – проходная, вышки сторожевые с прожекторами и пулемётами, овчарки.

#18 — Наум — лагерный врач

Первым моим лагерным пунктом стала «Капитальная». Попав в стационар, после санитарной обработки и бани, я узнал, что комиссовал меня главный врач Душман, опытный врач и симпатичный, добрейший человек. Дошёл я за время следствия и этапа до алиментарной дистрофии и «голодных» отёков. Месяц в стационаре пролетел быстро, я быстро поправлялся. Меня выписали и назначили на работу в лагерную амбулаторию.

Должен признаться, что выжить в нашем, отечественном концлагере, мне помогла моя специальность. Если бы не она, я бы загнулся, как многие десятки тысяч, если не сотни, погибших от голода.

Что помогло мне выжить?

Вдумайтесь, как велика разница – когда над тобой издеваются люди в форме немецкой армии, и когда то же самое, а то и поизощрённее, над людьми проделывают свои, сыны твоей же Родины, люди, носящие ту же форму, которую носил и я.

#19 — Наум за работой

А что же меня спасло? Думаю, что выжил я у немцев, благодаря знанию грузинского языка, здоровью, и, конечно, специальности. Ну, а в родных лагерях, в первую очередь, свою роль сыграла специальность. Все эти годы пребывания на Воркуте, с конца 1944 года по март 1956 года, я, за небольшим исключением, проработал по специальности.

Люди Воркуты

За время заключения я встретил и познакомился с очень многими интересными людьми. Были там и матёрые шпионы и диверсанты, как, например, Власьевский. По его собственному признанию, он был резидентом японской разведки в Манчжурии. Запомнил ещё одного резидента – мадьяра, по фамилии Радо.

Было очень много заключённых-евреев, сплошь интеллигентных и интересных людей. Среди них запомнились Абрам Зискинд, работавший санитаром в санчасти, в прошлой жизни трудился секретарём у Орджоникидзе. Гуревич, Эйдельнант, доктор Душман, Тик – заведующий аптекой, Нинбург – врач.

Довелось познакомиться и с дочерью Рыкова, Наташей. Была она худощавой, невзрачной женщиной, лет 35-37, работала кем-то в обслуге, жила с вполне приличным человеком, эстонцем.

#20 — Михаил Багиров и Александра Спектор (Шура) собирают морошку. Воркута, тундра

Конфликт на шахте №40

Дежурный медик обнаружил подготовленную к раздаче недоброкачественную рыбу. И запретил её к раздаче. Я, как главный врач больницы, подтвердил – рыбу в пищу пускать нельзя. Кладовщик, откормленный, наглый грек, категорически отказался подчиниться. И когда он вспомнил моё еврейское происхождение в сочетании с отборным матом, я ему дал по морде. Нас обоих наказали карцером.

Вскоре после этого меня сняли с должности, а потом и вообще списали из санчасти на общие работы.

Март 1953

5 марта умер Сталин. У меня лично, радость от смерти тирана была смешана со страхом, не исключал, что всех нас, политических, уничтожат. Прибалты и западные украинцы – те просто поздравляли друг друга открыто. А мы – потихоньку, тайком.

Буквально спустя 2-3 дня, после смерти вождя и учителя, меня вызывают в УРЧ и говорят, чтобы я на следующий день выходил на работу врачом в санчасть.

#21 — Александра Николаевна Прохорова — медсестра, будущая жена Наума

Шура

В 1951 году в санчасти 40-й шахты появилась новая медсестра. Она не была замужем, но была очень мила, симпатична и молода (1928 г.р.). Главное её достоинство было то, что она в нас не видела «врагов народа». Вот в том, 1951 году, мы познакомились и тогда зародилось наше чувство, которое удалось пронести через всю жизнь.

#22 — Наум и Шура. Воркута

15 апреля 1954 года я уже был готов, собран. Пришли за мной в барак, вызвали в УРЧ, сообщили что срок моего заключения закончен и мне в сопровождении конвоя следует отправляться в городскую комендатуру. Вышел на вахту, беглый шмон – и я за проволокой.

Оглянулся ещё раз на зону, на вышки и пошёл освобождаться – между двумя конвоирами с автоматами в руках и здоровенной овчаркой.

В комендатуре мне объяснили, что мне определена ссылка на вечное поселение в Воркуте и что самовольный выезд будет расцениваться, как побег, за который буду осуждён на 20 лет каторги.

#23 — Наум и Александра. Портрет

Вскоре поехал к Шуре, узнать, как она живёт и как смотрит на наше будущее. Поехал, да так и не вернулся. Оказалось, что в амбулатории как раз имелась вакантная врачебная должность. Так началась наша совместная жизнь и работа.

День свадьбы

На всю жизнь запомнился день регистрации нашего брака. Ссыльному, специально для регистрации, выдавался временный паспорт. День выдался по-летнему солнечный, тёплый. Тундра вся зелёная, в полевых цветах. А нам до посёлка Мульда идти км 2-3. С каким настроением мы шли, как мы были счастливы!

Пришли, поставили нам печать в паспорт, выдали свидетельство о браке и пошли домой, по цветущей тундре, взявшись за руки, обратно.

Когда политорганам шахты стало известно о том, что комсомолка Прохорова живёт с ссыльным, да ещё евреем, да, кроме того, и с врагом народа, её вызвали и пригрозили – либо ты прерываешь связь с этим человеком, либо расстаёшься с ВЛКСМ. Она выбрала второй вариант.

Рождение дочери

11 апреля 1955 г. у нас родилась дочь. Назвали мы её Верой, в честь моей покойной мамы. Мне кажется даже, что я ребёнка ждал больше, чем жена. Думаю, это следствие того, что я долгие годы был лишён семьи, детей, и всего того, что с этим связано.

#25 — Медицинский диплом Наума Спектора

Мы покидаем Воркуту

В сентябре 1955 года была объявлена амнистия, моя статья подпадала под неё. Вместо удостоверения ссыльного, я получил паспорт.

Шура убедила меня, что следует доучиться в мединституте, получить полноценный диплом вместо справки зауряд-врача. И вот в марте 1956 года мы покидаем Воркуту навсегда.

#26 — Наум и Александра. Застолье

#27 — Борис Литвак — друг детства Наума по Ирану

Встретили нас в Тбилиси неплохо. Отец жил один, он овдовел в 1952 году, в большой 2-х комнатной квартире, и с нетерпением ждал моего возвращения домой.

#12 — Наум и Шура с дочерью Верой. Тбилиси, 1958 год

#28 — Застолье в Воркуте. Новый год или после ЗАГСа. Справа — военные ВОХРовцы

#29 — Друзья в зрелом возрасте

#30 — В гостях у Глайхенгаузов. Киев. Слева — Захар Глайхенгауз с женой, напротив — его сын с дочкой и Толик (Анатолий Шомин)

#31 — Киев

#32 — Подпись на обороте фотографии №10